Царский лейб-медик евгений боткин. Евгений Сергеевич Боткин: биография

Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы российским монархам Зимин Игорь Викторович

Зубные врачи семьи Николая II

Зубные врачи семьи Николая II

Если говорить о зубоврачебных услугах непосредственно царской семье, то наиболее документирован период, связанный с жизнью последней императорской семьи. Скрупулезность повседневных записей в дневниках Николая II позволяет нам по крупицам восстановить особенности придворной зубоврачебной службы в период царствования Николая II. О каждом визите зубного врача в дневнике царя оставалась запись, так как совершенно очевидно, что посещение подобного специалиста в то время, да и сегодня, – это всегда сильные ощущения. Упоминаний о самом характере зубоврачебной помощи значительно меньше, но по косвенным признакам можно восстановить и это.

Как правило, у всех есть «свой» стоматолог. Даже у стоматологов. Как правило, это человек, опыту и рукам которого мы доверяем. К такому человеку мы приходим либо через опыт неудачных походов по стоматологическим клиникам, либо по рекомендации знакомых.

У последней императорской семьи также были «свои» зубные врачи, которых они, как и все, подбирали «по рекомендациям знакомых» или на основании собственного «опыта». У семьи Николая II за 23 года царствования было три личных зубных врача. Согласно установленным правилам, они включались в штат Придворной медицинской части.

Первым из них был уже упомянутый нами американец Жорж Шарль де Марини, проработавший при Николае II на должности «Дантиста Его Императорского Величества» с 1894 по 1898 г. Этот врач был унаследован молодым императором от отца – Александра III.

Вторым дантистом императора также был «американский врач, почетный дантист Wollison». Он также перешел к Николаю II от его отца – Г. Воллисон начал работать при Министерстве Императорского двора с 1896 г. в качестве почетного дантиста.

«Личный дантист Их Императорских Величеств» Генрих В. Воллисон проживал в Санкт-Петербурге на Адмиралтейской набережной в доме № 10. Это было совсем рядом с Зимним дворцом, в котором с декабря 1896 г. по апрель 1904 г. жил русский император. Позже дантист переехал на ул. Рубинштейна, 86. Попутно упомянем, что в 1900 г. в Петербурге практиковало 634 зубных врача и 59 дантистов. В числе последних значились и 16 женщин. В 1898 г. только на Невском проспекте устроили себе кабинеты 59 зубных врачей и дантистов.

Бухгалтерские книги Николая II, в которых фиксировались все его покупки, позволяют реконструировать уровень повседневной стоматологической гигиены, бытовавшей в конце XIX – начале XX в. Все, что было необходимо царю для ежедневной профилактики ротовой полости, закупалось у придворного зубного врача – это прежде всего зубные щетки и зубной порошок.

Судя по всему, вплоть до 1908 г. Николай II обходился только зубными щетками и зубным порошком. Все это регулярно приобреталось его камердинерами у почетного дантиста Воллисона. За весь 1903 г. для царя были куплены 24 зубные щетки и зубной порошок на 60 руб. Этими щетками царь пользовался вплоть до января 1907 г., когда была закуплена следующая партия зубных щеток и зубного порошка. Следовательно, купленных зубных щеток хватило на 4 года – «расход» составил 4 зубные щетки в год. Напомним, что щетки тогда изготавливались из натуральной щетины, как и для деда царя – императора Николая I. При этом Николай I менял свои щетки значительно чаще.

Периодически Генрих Воллисон осматривал зубы императора, поскольку «по правилам игры» придворные медики постоянно «мониторили» состояние здоровья царя. В том числе и зубные врачи.

Видимо, стоматологические проблемы у Николая II накопились, поскольку в 1908 и 1910 гг. дантисту из «царских сумм» платили уже за работу. Всего в 1910 г. дантисту уплатили 1327 руб. 25 коп., из них «за работу» царь «отдал» 1300 руб. Остальные 27 руб. 50 коп. пришлись на зубные щетки, порошок и зубной эликсир. Судя по очень приличной сумме, лечение оказалось весьма основательным, при этом следует учесть, что это был один из первых «зубных» счетов царя, которому в 1910 г. исполнилось 42 года.

Таблица

Хотелось бы отметить, что зубоврачебная помощь российским императорам оказывалась только «на дому», т. е. прямо в императорских резиденциях. К концу XIX в. стандарты зубоврачебной помощи стали таковы, что наличие специального кресла и бормашины было обязательным для лечения больного. Поэтому в Зимнем дворце для дантиста императора оборудовали «рабочее место». Подтверждением этому служит счет, по которому в 1896 г. «доктору Воллисону» уплатили из средств императрицы Александры Федоровны «за одно кресло – 250 руб.».

На втором этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца располагалась квартира Николая II. Слева направо: 2 окна – кабинет императрицы; 2 окна – спальня; 1 окно – будуар Александры Федоровны; 1 окно – гардеробная Николая II, крайнее справа (с балконом) – рабочий кабинет Николая II

Напомним, что Александра Федоровна вышла замуж за Николая II в ноябре 1894 г. Во второй половине 1896 г. царская семья оборудовала себе квартиру на втором этаже северо-западного ризалита Зимнего дворца. В начале ноября 1896 г. императрица родила дочку в Царском Селе и в конце декабря 1896 г. молодая семья переехала в Зимний дворец.

Вероятнее всего, именно в процессе ремонта царской половины где-то в служебных комнатах Зимнего дворца и установили их «собственное» стоматологическое кресло. Надо заметить, что это было в традициях Императорского двора. У российских императоров была лошадь «собственного седла» или «собственный сервиз», следовательно, могло быть и «собственное стоматологическое кресло». К «собственному креслу» прилагался и «собственный зубоврачебный инструментарий». Другими словами, то, к чему российская стоматология пришла относительно недавно – разовый стоматологический инструментарий, появился при императорском дворе еще в конце XIX в.

Императрица Александра Федоровна и цесаревич Алексей. 1906 г. Чуть-чуть видны зубы императрицы

Этим «собственным» стоматологическим креслом императрица время от времени пользовалась. Именно Воллисон посетил Александру Федоровну летом 1900 г. Буквально перед началом работы Воллисона Александра Федоровна писала Николаю II: «Я должна скорей позвать детей и кончать это послание, пока не пришел дантист. С большим трудом и морем слез я выдворила детей из комнаты, так как они хотели посмотреть, как дантист трудится над моими зубами… Он положил две пломбы, почистил зубы и полечил десны. Он приедет снова в понедельник, т. к. деснам нужен отдых».

В 1910–1914 гг. Воллисон постепенно отошел от практики, хотя в его клинике Николай II продолжал покупать зубной порошок и зубные щетки вплоть до весны 1917 г.

В мае 1914 г. у семьи Николая II появляется новый «собственный» зубной врач – коллежский регистратор Сергей Сергеевич Кострицкий. Поскольку в придворный штат врачей включали не сразу, мы можем с уверенностью предположить, что С.С. Кострицкий уже имел опыт лечения членов царской семьи. И, судя по всему, этот опыт был удачным.

Поскольку С.С. Кострицкий практиковал в Ялте, поблизости от которой располагалась императорская резиденция Ливадия, то, видимо, первое знакомство зубного врача с царственными пациентами произошло в 1911 г., когда императорская семья после долгого перерыва приехала в Крым, «обновив» свой великолепный белоснежный дворец, построенный архитектором Н.П. Красновым всего за полтора года. В Крыму царская семья жила по месяцу – полтора. И, похоже, работой Кострицкого были довольны. Поэтому «цари» предпочли скромного ялтинского зубного врача сонму блестящих петербургских эскулапов.

Ливадийский дворец. Крым

Совершенно очевидно, что стареющий Воллисон аккуратно «подводил» к царской семье свои креатуры. Но, видимо, они «не пришлись», и С.С. Кострицкий стал личным выбором императрицы Александры Федоровны, которой все чаще требовались услуги зубного врача.

В результате высочайшим приказом по Министерству Императорского двора, «данного в Ливадии мая 25 дня 1914 г. за № 12», зубной врач, коллежский регистратор Сергей Кострицкий был пожалован «в звание Зубного Врача Их Императорских Величеств». Отметим, что С.С. Кострицкий действительно был врачом, поскольку окончил медицинский факультет Киевского университета, поэтому его правильнее именовать врачом-ортодонтом. Возможно, он был выкрестом, поскольку в литературе упоминается имя его отца – Л.С. Пельтцер. В период правления Александра III и позже, когда в университетах ввели процентные ограничения для иудеев, довольно много евреев принимали лютеранство или православие, для того чтобы обойти этот запрет.

Как это ни удивительно, но, несмотря на это высокое пожалование, С.С. Кострицкий не переехал в Петербург, а продолжал жить и практиковать в Ялте. Когда высоким клиентам требовалась его профессиональная помощь, его вызывали в Петербург. С учетом внезапных зубных болей, это было не совсем удобно и врачу, и его царственным пациентам. Однако Александра Федоровна и Николай II предпочли именно этот вариант.

К 1914 г. царская семья уже 10 лет постоянно жила в Александровском дворце Царского Села. Для того чтобы лечить царственных клиентов, Кострицкому потребовалось оборудовать там «свой» зубоврачебный кабинет. Это следует из письма секретаря императрицы, который 12 сентября 1914 г. сообщил С.С. Кострицкому, со ссылкой на лейб-медика Е.С. Боткина, что «по случаю приглашения Вас по повелению Их Императорских Величеств в Царское Село… за труды ваши по лечению и по оборудованию зубоврачебного кабинета… одну тысячу руб.».

Как уже упоминалось, в 1896 г. собственное зубоврачебное кресло в Зимнем дворце имелось. В 1914 г. С.С. Кострицкий оборудовал зубоврачебный кабинет в Александровском дворце Царского Села. В исторической литературе о существовании подобного кабинета нет упоминаний. Известно только то, что для врачей, дежуривших в Александровском дворце во время частых недомоганий цесаревича Алексея, на втором этаже дворца оборудовали небольшой кабинет. Вероятнее всего, именно в этом помещении и расположили стоматологическое кресло. По стандартам начала XX в., оно было просто необходимо. Даже в кабинетах для бедных имелись профессиональные зубоврачебные кресла. При этом ни один император никогда не лечил зубы в специализированных лечебницах. Следуя «традиции прежних лет», вся медицинская помощь, включая зубоврачебную, оказывалась самодержцам только «на дому».

План второго этажа Александровского дворца. Комната дежурного врача № 25. Вероятнее всего, там и стояло зубоврачебное кресло

Кстати говоря, именно на лейб-медике Е.С. Боткине, который был домашним врачом царской семьи, лежала обязанность определения размера гонорара для каждого из лечащих врачей, приглашаемых в императорскую резиденцию. Как следует из письма Е.С. Боткина, он исходил из того, что «Кострицкий зарабатывает своею практикой около 400 руб. в неделю и пробыл в Царском Селе две недели, то было бы соответственно определить ему вознаграждение за труды по лечению и оборудованию зубоврачебного кабинета в 1 тыс. руб.». Далее из архивных документов следует, что Кострицкий, занимаясь оборудованием царского кабинета, счел необходимым закупить новый инструментарий – боры на 200 руб. и инструменты на 400 руб.

A.M. Горностаев. Александровский дворец в Царском Селе. 1847 г.

Комментируя цифру заработка зубного врача в 400 руб. за одну неделю, упомянем, что в начале 1900-х гг. годовой заработок женщины-врача в 600 руб. был самым обычным делом. В то же время годовое жалованье ординарного профессора Петербургского университета составляло 3000 руб. в год, а драгоценные пасхальные яйца «императорской серии», работы мастеров фирмы К. Фаберже, стоили в те годы 1000–2000 руб. Добавим, что услуги лейб-медиков уровня лейб-акушера Д.О. Отта оплачивались скромнее. Ему платили 25 руб. за один визит в Петербурге и 50 руб. за визит в пригородной резиденции.

Обращались к С.С. Кострицкому довольно часто. Из финансовых документов следует, «…что зубной врач Кострицкий пользовал Ея Величество три раза. Наследника Цесаревича четыре раза; Великую княжну Ольгу Николаевну три раза; Великую княжну Татьяну Николаевну один раз; Великую княжну Марию Николаевну пять раз и Великую княжну Анастасию Николаевну пять раз. 19 августа 1915 г.». За эту работу зубной врач получил из кассы Министерства двора 1300 руб., которые раскладывались на: путевые расходы (200 руб.); на приобретение инструментов (400 руб.) и «вознаграждение за 21 визит» (700 руб.). Следовательно, один визит зубного врача оценивался примерно в 33 руб.

Отметим и то, что, несмотря на закупку стоматологического инструментария весной 1914 г. (400 руб.), летом 1915 г. врач вновь покупал инструменты. С чем это связано, трудно сказать. Вряд ли тогда эти инструменты использовались как одноразовые. «Собственные» – да, но не одноразовые. Возможно, закупка инструментов была связана с заболеванием наследника гемофилией и попыткой максимально обезопасить цесаревича от занесения инфекции.

В вышеприведенном документе очень важным является упоминание о том, что С.С. Кострицкий «пользовал» наследника цесаревича Алексея Николаевича четыре раза. Как известно, наследник был болен гемофилией и в 1912 г. едва не умер от последствий удара и внутреннего кровотечения. В этой ситуации неоднократное лечение зубов наследника было большой проблемой и риском для С.С. Кострицкого.

Вряд ли за четыре «пользования» врач поставил четыре пломбы. Вероятнее всего, над одной пломбой он работал несколько дней. При работе, конечно, использовались весьма несовершенные тогда бормашины, и малейшая ошибка врача могла привести к непредсказуемым последствиям.

Официальная фотография детей Николая II. Слева направо: Мария (1899 г.р.), Татьяна (1897 г.р.), Анастасия (1901 г.р.), Ольга (1895 г.р.), Алексей (1904 г.р.)

В качестве примера можно привести эпизод осени 1915 г., когда во время поездки на фронт у цесаревича порвался сосуд в носу. Его едва успели привезти в Царское Село, где сосуд прижгли, остановив кровотечение, которое в очередной раз едва не свело наследника в могилу. У С.С. Кострицкого таких накладок не было, и императрица Александра Федоровна очень его ценила.

Любопытно, что по сложившейся при Императорском дворе практике «стоматологические суммы», шедшие на гонорарные выплаты зубному врачу, «раскидывались» между царственными «клиентами» в той пропорции, в какой потребовалось зубоврачебное вмешательство. Проще говоря, великие княжны Мария и Анастасия Николаевны, с которыми доктор работал по пять раз, уплатили больше, чем их старшие сестры Ольга (три раза) и Татьяна (один раз). Александра Федоровна тоже платила за себя из своего кошелька. И это не мелочность – это традиция, уходящая корнями в XVIII в.

Например, в 1916 г. цесаревич Алексей уплатил из своих сумм «Зубному врачу Кострицкому за лечение и возмещение путевых расходов 1 / 6 часть – 116 руб. 66 коп.». Это означает, что врач в равной степени осмотрел всю семью, за исключением Николая II (1 / 6 – т. е. всю сумму «разбросали» на шесть человек).

В декабре 1915 г. зубной врач С.С. Кострицкий заработал «на царях» еще 1000 руб. Тогда он проработал 4 дня – с 14 по 18 декабря 1915 г. Императрица Александра Федоровна писала мужу: «Завтра будет очень мало времени для писания, так как меня ожидает дантист… Я была целый час у дантиста… Сейчас я должна идти к дантисту… Он работает над моим зубом (фальшивым)… в 10.30. идти к дантисту… Дантист покончил со мной на этот раз, но зубная боль еще продолжается… я курю, потому, что болят зубы и – еще более лицевые нервы».

В феврале 1916 г. С.С. Кострицкий вновь приехал из Ялты в Царское Село, получив за визит 700 руб. Причиной тому было очередное обострение у императрицы Александры Федоровны. 2 февраля 1916 г. Александра Федоровна писала царю: «…не спала всю ночь. Сильная боль в лице, опухоль. Послала за крымским другом… я одурела: всю ночь не спала от боли в щеке, которая распухла и вид имеет отвратительный. Вл. Ник. думает, что это от зуба, и вызвал по телефону нашего дантиста. Всю ночь я держала компресс, меняла его, сидела в будуаре и курила, ходила взад и вперед… Боль не так сильна, как те сводящие с ума боли, какие у меня бывали, но мучит вполне достаточно и без перерыва, от 11 часу я устроила полный мрак, но без всякого результата, и голова начинает болеть, а сердце расширилось».

Однако февральский визит не решил проблем, и С.С. Кострицкому пришлось в марте 1916 г. еще раз посетить Царское Село. Гонорар за работу был стандартный – 700 руб. О ритме работы врача говорят следующие данные: 13 марта 1916 г. Кострицкий выехал из Ялты, работал над зубами императрицы 16,17,18 марта. 19 марта зубной врач уехал в Ялту, куда прибыл 23 марта 1916 г. Его гонорар за эти 10 дней сложился из платы за поездку туда и обратно (200 руб.) и собственно гонорара за работу (500 руб.). Всего 700 руб.

В письме императрицы об этом стоматологическом эпизоде написано следующее: «Опять послала за бедным дантистом – у меня было столько различных докторов за последнее время, что, думаю, лучше придти и ему, осмотреть и, быть может переменить пломбу, так как возможно, что образовалось новое дупло. Чувствую себя совершенно одуревшей… Дантист выехал из Крыма сегодня вечером… Это от тройничного нерва в лице. Одна ветка идет к глазу, другая к верхней челюсти, третья к нижней, а главный узел находится около уха… Щеке и зубам гораздо лучше – сегодня вечером, левая челюсть все время выпадает, а глаза очень болят… после завтрака у меня будет дантист…Мне пора вставать и идти к дантисту. Он убивает мне нерв в моем последнем зубе справа, полагая, что это успокоит остальные нервы, потому что для самого зуба совсем не требуется удаление нерва. Он очень расстроен моими болями. Голова и глаза продолжают болеть…».

В этой цитате есть важное упоминание, показывающее, что работы с императрицей у С.С. Кострицкого было действительно много. Александра Федоровна упоминает, что у нее все время выпадает «левая челюсть». Вероятнее всего, так она именовала мост. Под последним зубом справа, она, видимо, имела в виду крайний зуб, тот, что называется «восьмеркой».

В июне 1916 г. Кострицкий пробыл в Царском Селе 14 дней, получив за этот визит 1500 руб. При этом деньги платили из стандартного расчета – по 100 руб. в день за работу и по 100 руб. за материалы. Во время этого визита «Кострицкий пользовал почти исключительно Ея Императорское Величество Александру Федоровну и лишь самое незначительное время посвятил пользованию августейших детей».

Императрица писала тогда Николаю II: «…Зубной врач пришел и скоро начнет меня мучить… Сейчас зубной врач начнет меня терзать… Меня ежедневно терзает зубной врач и от этого у меня сильно болит щека… послала за зубным врачом (в третий раз за один день), чтобы вынуть пломбу, больно, – видишь ли, воспаление надкостницы очень затрудняет лечение… Зубной врач мучает меня ежедневно: лечение очень медленно продвигается из-за воспаления надкостницы… Должна принять многих, а также Кострицкого… потом на час придет зубной врач… после него опять зубной врач на 1 час 30 мин. От 5 до 7 у меня был зубной врач и сегодня жду его опять… Ежедневные посещения зубного врача способны довести до безумия – надеюсь завтра покончить с ним… Наконец сегодня вечером я заканчиваю лечение зубов». В этом эпизоде обращает на себя продолжительность всего эпизода лечения – две недели и продолжительность каждого сеанса – по полтора, два часа. Если считать все упоминания в письмах по дням, то получится около 20 часов работы зубного врача.

Говоря о зубоврачебной помощи семье Николая II, упомянем еще о нескольких эпизодах, косвенно связанных с этой темой. Мы уже упоминали о «стоматологических подношениях» Александру II в виде зубного порошка и зубного эликсира. Были такие подарки и семье Николая II. Видимо, в среде зубных врачей было известно, что императрица часто обращается к их профессиональной помощи, поэтому некоторые из них пошли по проторенной дороге, обращаясь с просьбой принять в дар разработанные ими зубные порошки, эликсиры и даже книги.

Например, весной 1913 г. зубной врач А. Бараш обратился в Канцелярию императрицы с просьбой принять от него в дар несколько экземпляров книги «Зубы культурного человека». При этом стоматолог именовал себя «учредителем и заведующим зубной лечебницей, состоящим при Санкт-Петербургской гимназии Императора Петра I, Общества служащих Государственного Банка и департамента Окладных сборов».

Книги предназначались самой императрице, наследнику и всем великим княжнам. В прошении, конечно, указывалось о чувствах «беспредельной любви и привязанности. Принятием моей книжки Царская Семья бесконечно осчастливит меня».

Получив это прошение, Канцелярия императрицы запустила стандартные механизмы по всесторонней проверке просителя. Последовал запрос к Санкт-Петербургскому градоначальнику с просьбой о сборе «конфиденциальных сведений о личности, происхождении, семейном и имущественном положении» Бараша.

Обложка книги А.Н. Бараша с экслибрисом великой княжны Марии Николаевны

Через некоторое время ответ был получен. В нем сообщалось, что «по собранным сведениям, дантист, сын купца г. Бобруйска Александр-Исай Нахимович Бараш 30 лет от роду, иудейского вероисповедания, женат, имеет малолетнего сына, поведения и образа жизни хороших и неблагоприятных в политическом отношении сведений о нем, а также о судимости его, в делах управления моего не имеется. Занимается зубоврачебной практикой, недвижимым имуществом не владеет…».

Из Государственного банка также подтвердили, что «зубной врач Александр Бараш, согласно его предложению и заключенному с ним частному условию, пользует с июля 1911 г. чинов ведомства Государственного банка…».

После указанной проверки 2 августа 1913 г. прошение Бараша доложили императрице, сопроводив его пятью экземплярами книги. Естественно, зубному врачу сообщили о принятии его дара.

После этого зубной врач делает предсказуемый ход – выходит второе издание книги «Зубы культурного человека», в котором указывается, что «за поднесение» ее «Наследнику Цесаревичу и августейшим дочерям Их Императорских Величеств автор удостоился Всемилостивейшей благодарности от Августейшего имени Их Императорских Величеств». Надо сказать, что подобная «рекламная деятельность» жестко пресекалась Министерством Императорского двора, поэтому автору предписали убрать эту рекламную информацию.

Теперь вновь вернемся к С.С. Кострицкому. За месяц до Февральской революции 1917 г. С.С. Кострицкий приехал из Ялты в Царское Село в последний раз. Николай II записал в своем дневнике о своих встречах с зубным врачом с 3 по 7 января. Это первое упоминание о стоматологических проблемах царя в опубликованных письмах и мемуарах: «После завтрака просидел полтора часа наверху у зубного врача Кострицкого, приехавшего из Ялты… После завтрака был у Кострицкого долго… От 2 до 3.30 сидел у Кострицкого». Царь был крайне педантичен в своих записях. Иногда он мог зачеркнуть указанное время какой-либо встречи и рядом вписать новые цифры с исправлением на 5-10 минут. Поэтому мы можем точно указать, что в январе 1917 г. Николай II пять раз был на приеме у зубного врача, и каждая процедура продолжалась в среднем 1,5 часа. В январе 1917 г. Николаю II шел 49-й год.

Как ни странно, но в январе 1917 г. царь сблизился со своим зубным врачом. В это тяжелое для него время Николай II искал вокруг себя простых, нормальных человеческих отношений. Один из руководителей охраны царя полковник А.И. Спиридович вспоминал, что «Государь любил заходить побеседовать к зубному врачу С.С. Кострицкому… Простота, правдивость и искренность Сергея Сергеевича нравились Государю». Они говорили «о литературе, о людях, о событиях. О многих приближенных говорил с ним Государь откровенно, зная, что собеседник сумеет сохранить в тайне, что следует. По часу, по два просиживал Государь у Кострицкого… и уходил морально отдохнувшим».

Хотелось бы подчеркнуть, что эти упомянутые мемуаристом два часа разговоров с зубным врачом дорогого стоили при постоянном цейтноте «царской работы». И все это на фоне войны (с августа 1915 г. Николай II занимал пост Верховного главнокомандующего русской армии) и нараставшего экономического и политического кризиса.

Более того, именно через С.С. Кострицкого Николай II пытался зондировать «общественное мнение». Это касалось ситуации, связанной с настойчивыми предложениями оппозиции о создании «ответственного министерства», куда, естественно, должны были войти все лидеры оппозиции. А.И. Спиридович упоминает о разговорах царя с Кострицким по этому вопросу: «Вот какой произошел у Государя в том месяце разговор по этому поводу с приехавшим по вызову Его Величества из Ялты в Царское Село личным зубным врачом Е.В., Сергеем Сергеевичем Кострицким.

Зная, что Кострицкий объехал много городов, побывав даже на Кавказе, куда его вызывал Вел. Кн. Николай Николаевич, Государь, любивший приходить в кабинет Кострицкого (оборудованный во дворце) и беседовать с ним, спросил его однажды:

– Что нового, как настроение в стране?

Кострицкий извинился, что будет откровенен и затронет вопросы, которые его по профессии не касаются, рассказал Государю о всеобщей тревоге, о многих непорядках и затруднениях в тылу. Он высказал предположение, что, может быть, дарование ответственного министерства, о котором все говорят, и внесло бы успокоение в общество, и принесло бы пользу стране.

Государь помолчал и сказал:

– Это выгодно.

Кострицкий не понял, удивился. Заметив его удивление, Государь пояснил, что это, конечно, было бы очень выгодно для него (Государя) лично, так как сняло бы с него много ответственности. Он заметил, что даровать во время войны ответственное министерство он не находит возможным.

– Сейчас это неблагоприятно отразится на фронте. А вот через три, четыре месяца, когда мы победим, когда окончится война, тогда это будет возможно. Тогда народ примет реформу с благодарностью… Сейчас же все должно делаться только для фронта.

И не раз в те дни Государь говорил с Кострицким об ответственном министерстве и не раз утверждал, что даст его стране, но только по окончании войны.

– Вот закончим войну, там примемся и за реформы, – говорил Государь в те же дни другому лицу, – сейчас же надо думать только об армии и фронте».

Все эта планы оказались неосуществленными, поскольку в конце февраля 1917 г. либеральная оппозиция сумела раскачать ситуацию в стране и вывести народ на улицы Петрограда. В результате 2 марта 1917 г. Николай II подписал отречение. Эти события получили название Февральской революции 1917 г.

После Февральской революции 1917 г., отречения Николая И, падения монархии почти все медики сохранили верность царю. В том числе и С.С. Кострицкий. В октябре 1917 г. он приезжал с разрешения Временного правительства в Тобольск, куда царскую семью вывезли в августе 1917 г. из Царского Села.

Митинг на Марсовом поле. Лето 1917 г. Петроград

Николай II писал в своем дневнике 17 октября 1917 года: «…Узнали о приезде Кострицкого из Крыма». Его приезд был вызван просьбой Александры Федоровны. Комиссар Временного правительства B.C. Панкратов, проведший 14 лет в одиночке Шлиссельбургской крепости, писал в своих воспоминаниях о беседе с императрицей: «…Здравствуйте, господин комиссар, – отвечает она, – благодарю вас, здорова. Иногда болят зубы. Нельзя ли вызвать нашего зубного врача из Ялты…

– Он уже вызван. Временное Правительство разрешило ему приехать сюда».

Панкратов писал о своем впечатлении от знакомства с С.С. Кострицким. Пожалуй, это единственный взгляд на зубного врача «со стороны»: «Наконец приехал из Крыма зубной врач, который считался зубным лейб-медиком царской семьи… на меня он производил впечатление доброго открытого человека, именно человека, а не ремесленника, карьериста».

Николай II упомянул в дневнике о визитах С.С. Кострицкого – 19, 21, 25, 26 октября 1917 г.: «…Перед завтраком посидел внизу у Кострицкого… До чая сидел у Кострицкого… Утром показывал Кострицкому все наши комнаты… От 10 до 11 часов утра сидел у Кострицкого. Вечером простился с ним, он уезжает в Крым». По терминологии Николая II «сидел» означало процесс лечения.

Остались крайне лаконичные записи о визите зубного врача и в дневнике императрицы Александры Федоровны. 17 октября: «Приехал дантист Кострицкий (из Крыма)»; 18 октября: «Повидала Кострицкого»; 19 октября: «11–12 [часов]. Дантист. [Знак сердца. – Прим. авт.] V/ 2 [часа]»; 21 октября: «1У 2 [часа]. Дантист»; 22 октября: «1У 2 [часа]. Дантист»; 23 октября: «Дантист»; 26 октября: «Дантист. Обедала с Бэби. Отдыхала и читала. Попрощалась с Кострицким, который уезжает в субботу утром».

Таким образом, С.С. Кострицкий работал с Александрой Федоровной пять раз. Записи императрицы крайне лаконичны. Из них можно только понять, что каждый сеанс продолжался не менее часа. Очень показателен рисунок сердца в дневнике («Знак сердца»). Это могло означать все что угодно. И то, что императрице стало плохо с сердцем во время первого сеанса работы над ее зубами. И то, что императрица душевно расположена к зубному врачу, ради нее приехавшему из Ялты в Тобольск (это Сибирь. – Прим. авт.), через всю страну, охваченную революционной анархией.

Примечательно, что через день после отъезда С.С. Кострицкого из Тобольска в дневнике Александры Федоровны появилась примечательная запись: «28 октября 1917 г. 2-я революция. Врем<енное> прав<ителъство> смещено. Большевики с Лениным и Троцким во главе. Разместились в Смольном. Зимний дворец сильно поврежден».

Об этом визите С.С. Кострицкого в октябре 1917 года упоминал и П. Жильяр – воспитатель и гувернер цесаревича Алексея Николаевича. Он записал в своем дневнике о том, что через С.С. Кострицкого, у которого установились хорошие личные отношения с комиссаром Временного правительства, царская семья пыталась решать мелкие бытовые проблемы. Через зубного врача Николай II и Александра Федоровна поддерживали отношения со своими родственниками, находившимися в Крыму.

Императрица Мария Федоровна, жившая в это время в Крыму, осторожно упоминала в письме к Николаю II (27 ноября 1917 г.) о том, что вся корреспонденция, переданная через зубного врача, благополучно доставлена в Крым: «Никита был у дантиста К., только от него слышала о вас немного. Радуюсь, что у бедной Алике не болят зубы и что он окончил свою работу».

В дневнике Николая II упоминается, что кроме С.С. Кострицкого в Томске царя осматривала дантист Мария Лазаревна Рендель. Ее визиты состоялись 10, 11, 15, 17 и 24 декабря 1917 г. В дневнике Александры Федоровны об этих визитах не упоминается вообще. В дневнике царя 10 декабря 1917 г. имеется следующая запись: «До завтрака сидел у зубного врача г-жи Рендль»; 11 декабря: «После завтрака снова сидел полчаса у той же Рендль»; 15 декабря: «После завтрака сидел у дантистки»; 17 декабря: «До завтрака сидел у дантистки»; 24 декабря: «Утром сидел полчаса у дантистки». Какой характер носило лечение, ставились ли пломбы – неизвестно. К сожалению, расшифровать царское – «сидел у дантистки» не представляется возможным. Из книги Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых автора Зимин Игорь Викторович

Из книги Царские деньги. Доходы и расходы Дома Романовых автора Зимин Игорь Викторович

Из книги Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского Зазеркалья. [с иллюстрациями] автора

автора Зимин Игорь Викторович

Врачи Николая I В 1828 г. Николай I остался единоличным хозяином Зимнего дворца. Если говорить о состоянии здоровья императора, то оно действительно было крепким: ни в документах, ни в мемуарных свидетельствах не упоминается ни о каких серьезных заболеваниях. Однако

Из книги Люди Зимнего дворца [Монаршие особы, их фавориты и слуги] автора Зимин Игорь Викторович

Врачи Николая II Три Александре III в Зимнем дворце из медицинского персонала остались только дежурные гоф-медики. Лейб-медики появились в Зимнем дворце только в конце 1895 г., когда Николай II вновь вернул Зимнему дворцу статус главной жилой императорской резиденции.

Из книги Призраки Северной столицы. Легенды и мифы питерского Зазеркалья. автора Синдаловский Наум Александрович

Призрак Николая II и его семьи Посмертная репутация последнего русского царя из рода Романовых Николая II в советской России была исключительно низкой. Из школьных учебников, художественной литературы и кинофильмов известно, что это был слабовольный и бездарный

Из книги 100 предсказаний Нострадамуса автора Агекян Ирина Николаевна

О СУДЬБЕ НИКОЛАЯ II И ЕГО СЕМЬИ Избранный Папой будет осмеян избравшими.Решительный, внезапно пробужденный и осторожныйСвоей чрезмерной кротостью вызвал свою смерть.Охваченные страхом на рассвете поведут его на казнь.(ц. 10, к.

автора Зимин Игорь Викторович

Зубные врачи Александра I Особую страницу в истории российской стоматологии сформировали придворные зубные врачи, годами лечившие российских самодержцев и членов их семей. Эти малоизвестные факты, связанные с обслуживанием российских самодержцев, отложились в фондах

Из книги Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы российским монархам автора Зимин Игорь Викторович

Зубные врачи и дантисты Николая I О практике зубоврачевании в Зимнем дворце в период царствования Николая I (1825–1855 гг.) известно значительно больше. За тридцать лет царствования монарха в зубоврачевании изменилось очень многое. Поэтому мы попробуем отследить и то, что

Из книги Из истории зубоврачевания, или Кто лечил зубы российским монархам автора Зимин Игорь Викторович

Дантисты и зубные врачи Александра III При Александре III Министерство Императорского двора реформировали. Если говорить о Придворной медицинской части, то его структуры децентрализовали. Но все штатные должности дантистов, существовавшие при различных подразделениях

Из книги Убийства в Доме Романовых и загадки Дома Романовых автора Тюрин Владимир Александрович

Юрий Жук Убийство императора Николая II и его семьи Отречение. АрестКогда в Петрограде вспыхнули события Февральской смуты, Царская Семья была разделена: Государь, как Верховный Главнокомандующий, находился в то время в Своей Могилёвской Ставке, куда отбыл 8 марта 1917 года.

Из книги Самые нашумевшие преступления истории автора Колкутин Виктор Викторович

Расстрел семьи и приближённых Николая II (Романова) Более двадцати лет минуло с того момента, когда мне в первый раз довелось вплотную соприкоснуться с судьбой семьи Романовых и их приближённых, зверски расстрелянных большевиками в подвале дома горного инженера Н.Н.

Из книги Двор российских императоров. Энциклопедия жизни и быта. В 2 т. Том 2 автора Зимин Игорь Викторович

Из книги Истоки зла [Тайна коммунизма] автора Володский И.

Убийство Императора Николая II и Его Семьи Одним из самых чудовищных преступлений большевиков во главе с Лениным было зверское и ритуальное по своему содержанию убийство Императора Николая II и Его Семьи.Убийство Императора Николая II, Царицы Александры Федоровны и их

Евгений Сергеевич Боткин

Семья Боткиных, несомненно, одна из самых замечательных российских семей, которая дала стране, да и миру, много выдающихся людей на самых разнообразных поприщах. Некоторые ее представители до революции оставались промышленниками и торговцами, но другие целиком ушли в науку, в искусство, в дипломатию и достигли не только всероссийской, но и европейской известности. Боткинскую семью очень верно характеризует биограф одного из самых выдающихся ее представителей, знаменитого клинициста, лейб-медика Сергея Петровича: «С.П. Боткин происходил из чистокровной великорусской семьи, без малейшей примеси иноземной крови и тем самым служит блестящим доказательством, что если к даровитости славянского племени присоединяют обширные и солидные познания, вместе с любовью к настойчивому труду, то племя это способно выставлять самых передовых деятелей в области общеевропейской науки и мысли». У врачей фамилия Боткин в первую очередь вызывает ассоциации с болезнью Боткина (острым вирусным паренхиматозным гепатитом), болезнь названа в честь Сергея Петровича Боткина, изучавшего желтухи и первым предположившего их инфекционный характер. Кто-то может вспомнить про клетки (тельца, тени) Боткина-Гумпрехта - остатки разрушенных клеток лимфоидного ряда (лимфоцитов и др.), обнаруживаемые при микроскопии мазков крови, их количество отражает интенсивность процесса разрушения лимфоцитов. Еще в 1892 г. Сергей Петрович Боткин обратил внимание на лейколиз как на фактор, «играющий первенствующую роль в самозащите организма», большую даже, чем фагоцитоз. Лейкоцитоз в опытах Боткина как с впрыскиванием туберкулина, так и с иммунизацией лошадей против столбнячного токсина, в дальнейшем сменялся лейколизом, и этот момент совпадал с критическим падением. То же было отмечено Боткиным и при фибринозной пневмонии. Позднее указанным явлением заинтересовался сын Сергея Петровича - Евгений Сергеевич Боткин, которому и принадлежит сам термин лейколиз. Евгений Сергеевич позже описал лизированные клетки в крови при брюшном тифе, но не при хроническом лимфолейкозе. Но насколько хорошо помнят Боткина-врача старшего, настолько незаслуженно забыт Боткин-врач младший... Евгений Боткин родился 27 мая 1865 г. в Царском Селе в семье выдающегося русского ученого и врача, основателя экспериментального направления в медицине Сергея Петровича Боткина, лейб-медика Александра II и Александра III. Он был 4-м ребенком Сергея Петровича от 1-го его брака с Анастасией Александровной Крыловой. Атмосфера в семье, домашнее воспитание сыграли большую роль в формировании личности Евгения Сергеевича. Финансовое благополучие рода Боткиных было заложено предпринимательской деятельностью деда Евгения Сергеевича Петра Кононовича, известного поставщика чая. Процент от торгового оборота, предназначенный каждому из наследников, позволял выбирать им дело по душе, заниматься самообразованием и вести жизнь, не очень обремененную финансовыми заботами. В роду Боткиных было много творческих личностей (художников, литераторов и т. п.). Боткины состояли в родстве с Афанасием Фетом, Павлом Третьяковым. Сергей Петрович был поклонником музыки, называя занятия музыкой «освежающей ванной», играл на виолончели под аккомпанемент жены и под руководством профессора И.И. Зейферта. Евгений Сергеевич получил основательное музыкальное образование и приобрел тонкий музыкальный вкус. На знаменитые Боткинские субботы приходили профессора Военно-медицинской академии, писатели и музыканты, коллекционеры и художники. Среди них - И.М. Сеченов, М.Е. Салтыков-Щедрин, А.П. Бородин, В.В. Стасов, Н.М. Якубович, М.А. Балакирев. Николай Андреевич Белоголовый, друг и биограф С.П. Боткина, общественный деятель и врач, отмечал: «Окруженный своими 12 детьми в возрасте от 30 лет до годовалого ребенка... он представлялся истинным библейским патриархом; дети его обожали, несмотря на то, что он умел поддерживать в семье большую дисциплину и слепое повиновение себе». О матери Евгения Сергеевича Анастасии Александровне: «Что ее делало лучше всякой красавицы - это тонкое изящество и удивительная тактичность, разлитые во всем ее существе и бывшие следствием той солидной школы благородного воспитания, через которую она прошла. А воспитана она была замечательно многосторонне и основательно... В довершение сего, она была очень умна, остроумна, чутка ко всему хорошему и доброму... И матерью она была самою образцовой в том отношении, что, страстно любя своих детей, умела сохранить необходимое педагогическое самообладание, внимательно и умно следила за их воспитанием, вовремя искореняла зарождающиеся в них недостатки». Уже в детские годы в характере Евгения Сергеевича проявлялись такие качества, как скромность, доброе отношение к окружающим и неприятие насилия. В книге Петра Сергеевича Боткина «Мой брат» есть такие строчки: «С самого нежного возраста его прекрасная и благородная натура была полна совершенства... Всегда чуткий, из деликатности, внутренне добрый, с необычайной душой, он испытывал ужас от любой схватки или драки... Он, по обыкновению своему, не участвовал в наших поединках, но, когда кулачный бой принимал опасный характер, он, рискуя получить травму, останавливал дерущихся. Он был очень прилежен и смышлен в учебе». Начальное домашнее образование позволило Евгению Сергеевичу в 1878 г. поступить сразу в 5-й класс 2-й Петербургской классической гимназии, где проявились блестящие способности юноши в естественных науках. После окончание гимназии в 1882 г. он поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. Однако пример отца-врача и поклонение медицине оказались сильнее, и в 1883 г., сдав экзамены за первый курс университета, он поступил на младшее отделение открывшегося приготовительного курса Военно-медицинской академии (ВМА). В год смерти отца (1889) Евгений Сергеевич успешно окончил академию третьим в выпуске, был удостоен звания лекаря с отличием и именной Пальцевской премии, которую присуждали «третьему по старшинству баллов в своем курсе...». Врачебный путь Е.С. Боткина начался в январе 1890 г. с должности врача-ассистента Мариинской больницы для бедных. В декабре 1890 г. на собственные средства он был командирован за границу для научных целей. Занимался у ведущих европейских ученых, знакомился с устройством берлинских больниц. По окончании заграничной командировки в мае 1892 г. Евгений Сергеевич приступил к работе врачом придворной капеллы, а с января 1894 г. вернулся к исполнению врачебных обязанностей в Мариинской больнице в качестве сверхштатного ординатора. Одновременно с клинической практикой Е.С. Боткин занимался научным поиском, основными направлениями которого были вопросы иммунологии, сущности процесса лейкоцитоза, защитных свойств форменных элементов крови. Свою диссертацию на соискание степени доктора медицины «К вопросу о влиянии альбумоз и пептонов на некоторые функции животного организма», посвященную отцу, он блестяще защитил в ВМА 8 мая 1893 г. Официальным оппонентом на защите был И.П. Павлов. Весной 1895 г. Е.С. Боткин командируется за границу и два года проводит в медицинских учреждениях Хайдельберга и Берлина, где слушает лекции и занимается практикой у ведущих немецких врачей - профессоров Г. Мунка, Б. Френкеля, П. Эрнста и других. Научные труды и отчеты заграничных командировок были опубликованы в «Больничной газете Боткина» и в «Трудах общества русских врачей». В мае 1897 г. Е.С. Боткин был избран приват-доцентом ВМА. Вот несколько слов из вступительной лекции, прочитанной студентам ВМА 18 октября 1897 г.: «Раз приобретенное вами доверие больных переходит в искреннюю привязанность к вам, когда они убеждаются в вашем неизменно сердечном к ним отношении. Когда вы входите в палату, вас встречает радостное и приветливое настроение - драгоценное и сильное лекарство, которым вы нередко гораздо больше поможете, чем микстурами и порошками... Только сердце для этого нужно, только искреннее сердечное участие к больному человеку. Так не скупитесь же, приучайтесь широкой рукой давать его тому, кому оно нужно. Так, пойдем с любовью к больному человеку, чтобы вместе учиться, как ему быть полезным». В 1898 г. выходит труд Евгения Сергеевича «Больные в больнице», а в 1903 г. - «Что значит «баловать» больных?» С началом Русско-японской войны (1904) Евгений Сергеевич убыл в действующую армию добровольцем и был назначен заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста (РОКК) в Маньчжурской армии. Занимая достаточно высокую административную должность, он, тем не менее, предпочитал большую часть времени проводить на передовых позициях. Очевидцы рассказывали, что однажды на перевязку был доставлен раненый ротный фельдшер. Сделав все, что положено, Боткин взял сумку фельдшера и пошел на передовую. Скорбные мысли, которые вызывала у горячего патриота эта позорная война, свидетельствовали о его глубокой религиозности: «Удручаюсь все более и более ходом нашей войны, и потому больно... что целая масса наших бед есть только результат отсутствия у людей духовности, чувства долга, что мелкие расчеты становятся выше понятий об Отчизне, выше Бога». Отношение к этой войне и свое предназначение в ней Евгений Сергеевич показал в изданной в 1908 г. книге «Свет и тени Русско-японской войны 1904-1905 гг.: Из писем к жене». Вот некоторые из его наблюдений и мыслей. «За себя я не боялся: никогда еще я не ощущал в такой мере силу своей веры. Я был совершенно убежден, что как ни велик риск, которому я подвергался, я не буду убит, если Бог того не пожелает. Я не дразнил судьбу, не стоял у орудий, чтобы не мешать стреляющим, но я сознавал, что я нужен, и это сознание делало мое положение приятным». «Сейчас прочел все последние телеграммы о падении Мукдена и об ужасном отступлении нашем к Тельпину. Не могу передать тебе своих ощущений... Отчаяние и безнадежность охватывает душу. Что-то будет у нас в России? Бедная, бедная родина» (Чита, 1 марта 1905 г.). «За отличие, оказанное в делах против японцев», Евгений Сергеевич был награжден орденами святого Владимира III и II степени с мечами. Внешне очень спокойный и волевой, доктор Е.С. Боткин был человеком сентиментальным, с тонкой душевной организацией. Вновь обратимся к книге П.С. Боткина «Мой брат»: «...я приехал на могилу к отцу и вдруг на пустынном кладбище услышал рыдания. Подойдя ближе, увидел лежащего на снегу брата (Евгения). «Ах, это ты, Петя, вот пришел с папой поговорить», - и снова рыдания. А через час никому во время приема больных и в голову не могло прийти, что этот спокойный, уверенный в себе и властный человек мог рыдать, как ребенок». Доктор Боткин 6 мая 1905 г. был назначен почетным лейб-медиком императорской семьи. Осенью 1905 г. Евгений Сергеевич возвратился в Петербург и приступил к преподавательской работе в академии. В 1907 г. он был назначен главным врачом общины святого Георгия в столице. В 1907 г. после смерти Густава Гирша царская семья осталась без лейб-медика. Кандидатура нового лейб-медика была названа самой императрицей, которая на вопрос, кого бы она хотела видеть лейб-медиком, ответила: «Боткина». Когда ей сказали о том, что сейчас в Петербурге одинаково известны два Боткина, сказала: «Того, что был на войне!» (Хотя и брат Сергей Сергеевич тоже был участником Русско-японской войны.) Таким образом, 13 апреля 1908 г. Евгений Сергеевич Боткин стал лейб-медиком семьи последнего российского императора, повторив карьерный путь отца, бывшего лейб-медиком двух русских царей (Александра II и Александра III). Е.С. Боткин был старше своего августейшего пациента - государя Николая II - на три года. Семью царя обслуживал большой штат врачей (среди которых были самые разные специалисты: хирурги, окулисты, акушеры, дантисты), врачей, более титулованных, чем скромный приват-доцент ВМА. Но доктора Боткина отличали нечастый талант клинического мышления и еще более редко встречающееся чувство искренней любви к своим больным. В обязанность лейб-медика входило лечение всех членов царской фамилии, что он тщательно и скрупулезно выполнял. Приходилось обследовать и лечить императора, обладавшего удивительно крепким здоровьем, великих княжон, переболевших, казалось, всеми известными детскими инфекциями. Николай II с большой симпатией и доверием относился к своему доктору. Он терпеливо выдерживал все лечебно-диагностические процедуры, назначаемые доктором Боткиным. Но наиболее сложными пациентами были императрица Александра Федоровна и наследник престола цесаревич Алексей. Маленькой девочкой будущая императрица перенесла дифтерию, осложнением которой стали приступы болей в суставах, отеки ног, сердцебиение, аритмию. Отеки вынуждали Александру Федоровну носить специальную обувь, отказаться от долгих прогулок, а приступы сердцебиения и головные боли неделями не позволяли ей вставать с постели. Однако главным объектом усилий Евгения Сергеевича был царевич Алексей, родившийся с опасным и фатальным заболеванием - гемофилией. Именно с цесаревичем проводил большую часть своего времени Е.С. Боткин, иногда при угрожающих жизни состояниях днями и ночами, не отходя от постели больного Алексея, окружая его человеческой заботой и участием, отдавая ему все тепло своего щедрого сердца. Такое отношение находило взаимный отклик со стороны маленького пациента, который напишет своему врачу: «Я Вас люблю всем своим маленьким сердцем». Сам Евгений Сергеевич также искренне привязался к членам царской семьи, не раз говоря домочадцам: «Своей добротой они сделали меня рабом до конца дней моих».

Как врач и как нравственный человек, Евгений Сергеевич никогда в частных беседах не касался вопросов здоровья своих высочайших пациентов. Начальник канцелярии Министерства Императорского двора генерал А.А. Мосолов отмечал: «Боткин был известен своей сдержанностью. Никому из свиты не удалось узнать от него, чем больна государыня и какому лечению следуют царица и наследник. Он был, безусловно, преданный их величествам слуга». При всех перипетиях в отношениях с царственными особами доктор Боткин был влиятельным человеком в царском окружении. Фрейлина, подруга и доверенное лицо императрицы Анна Вырубова (Танеева) утверждала: «Верный Боткин, назначенный самой императрицей, был очень влиятелен». Сам Евгений Сергеевич был далек от политики, однако, как человек неравнодушный, как патриот своей страны, он не мог не видеть пагубности общественных настроений в ней, которые считал основной причиной поражения России в войне 1904-1905 гг. Он очень хорошо понимал, что ненависть к царю, к императорской фамилии, разжигаемая радикальными революционными кругами, выгодна лишь врагам России, той России, которой служили его предки, за которую он сам сражался на полях Русско-японской войны, России, вступавшей в жесточайшую и кровавую мировую схватку. Он презирал людей, использовавших грязные способы для достижения своих целей, сочинявших куртуазные нелепицы о царской семье и ее нравах. О таких он отзывался следующим образом: «Я не понимаю, как люди, считающие себя монархистами и говорящие об обожании Его Величества, могут так легко верить всем распространяемым сплетням, могут сами их распространять, возводя всякие небылицы на Императрицу, и не понимают, что, оскорбляя ее, они тем самым оскорбляют ее августейшего супруга, которого якобы обожают». Не была гладкой и семейная жизнь Евгения Сергеевича. Увлекшись революционными идеями и молодым (на 20 лет моложе) студентом Рижского политехнического техникума, в 1910 г. от него уходит жена Ольга Владимировна. На попечении доктора Боткина остаются трое младших детей: Дмитрий, Татьяна и Глеб (старший, Юрий, жил уже отдельно). Но от отчаяния спасали дети, беззаветно любившие и обожавшие отца, всегда ждавшие с нетерпением его прихода, тревожащиеся при его длительном отсутствии. Евгений Сергеевич отвечал им тем же, однако ни разу не воспользовался своим особым положением для создания им каких-то особых условий. Внутренние убеждения не позволили ему замолвить слово за сына Дмитрия, хорунжего лейб-гвардии казачьего полка, который с началом войны 1914 г. ушел на фронт и героически погиб 3декабря 1914 г., прикрывая отход разведывательного казачьего дозора. Гибель сына, посмертно награжденного за героизм Георгиевским крестом IVстепени, стала до конца дней незаживающей душевной раной отца. А вскоре в России произошло событие по масштабам более фатальное и губительное, чем личная драма... После февральского переворота императрица с детьми новыми властями были заключены в Александровском дворце Царского Села, чуть позже к ним присоединился бывший самодержец. Всем из окружения бывших правителей комиссарами Временного правительства было предложено на выбор либо остаться с узниками, либо оставить их. И многие, еще вчера клявшиеся в вечной верности императору и его семье, оставили их в это трудное время. Многие, но не такие, как лейб-медик Боткин. На самое короткое время он оставит Романовых для того, чтобы оказать помощь больной тифом вдове своего сына Дмитрия, жившей здесь же в Царском Селе, напротив большого Екатерининского дворца, в квартире самого доктора по улице Садовой, 6. Когда же состояние ее перестало внушать опасения, он без просьб и принуждения вернулся к затворникам Александровского дворца. Царь и царица были обвинены в государственной измене, и по этому делу шло следствие. Обвинение бывшего царя и его супруги не нашло подтверждения, однако Временное правительство ощущало страх перед ними и не пошло на их освобождение. Четырьмя ключевыми министрами Временного правительства (Г.Е. Львовым, М.И. Терещенко, Н.В. Некрасовым, А.Ф. Керенским) было принято решение о направлении царской семьи в Тобольск. В ночь с 31 июля на 1 августа 1917 г. семья направилась поездом в Тюмень. И на этот раз свите предлагалось покинуть семью бывшего императора, и опять нашлись те, кто сделал это. Но немногие сочли долгом разделить участь бывших царствующих особ. Среди них Евгений Сергеевич Боткин. На вопрос царя, как же он оставит детей (Татьяну и Глеба), доктор ответил, что для него нет ничего выше, чем забота об Их Величествах. 3 августа изгнанники прибыли в Тюмень, оттуда 4 августа пароходом отбыли в Тобольск. В Тобольске около двух недель пришлось прожить на пароходе «Русь», затем 13 августа царская семья была размещена в бывшем губернаторском доме, а свита, включая врачей Е.С. Боткина и В.Н. Деревенко, в доме рыботорговца Корнилова рядом. В Тобольске предписывалось соблюдать царскосельский режим, то есть никого не выпускали за пределы отведенных помещений, кроме доктора Боткина и доктора Деревенко, которым разрешалось оказывать медицинскую помощь населению. В Тобольске у Боткина было две комнаты, в которых он мог проводить прием больных. Об оказании медицинской помощи жителям Тобольска и солдатам охраны Евгений Сергеевич напишет в своем последнем в жизни письме: «Их доверие меня особенно трогало, и меня радовала их уверенность, которая их никогда не обманывала, что я приму их с тем же вниманием и лаской, как всякого другого больного и не только как равного себе, но и в качестве больного, имеющего все права на все мои заботы и услуги». 14 сентября 1917 г. в Тобольск прибыли дочь Татьяна и сын Глеб. Татьяна оставила воспоминания о том, как они жили в этом городе. Она воспитывалась при дворе и дружила с одной из дочерей царя - Анастасией. Следом за ней в город прибыл бывший пациент доктора Боткина, поручик Мельник. Константин Мельник был ранен в Галиции, и доктор Боткин лечил его в Царскосельском госпитале. Позже поручик жил у него дома: молодой офицер, сын крестьянина, был тайно влюблен в Татьяну Боткину. В Сибирь он приехал для того, чтобы охранять своего спасителя и его дочь. Боткину же он неуловимо напоминал погибшего любимого сына Дмитрия. Мельник вспоминал, что в Тобольске Боткин лечил и горожан, и крестьян из окрестных деревень, но денег не брал, и те совали их привозившим доктора извозчикам. Это было очень кстати - заплатить им доктор Боткин мог не всегда. Поручик Константин Мельник и Татьяна Боткина обвенчались в Тобольске, незадолго до того как город заняли белые. Там они прожили около года, потом через Владивосток добрались до Европы и, в конце концов, обосновались во Франции. Потомки Евгения Сергеевича Боткина до сих пор живут в этой стране. В апреле 1918 г. в Тобольск прибыл близкий друг Я.М.Свердлова комиссар В. Яковлев, который сразу же объявил врачей также арестованными. Однако вследствие неразберихи ограниченным в свободе передвижений оказался только доктор Боткин. В ночь с 25 на 26 апреля 1918 г. Государь с супругой и дочерью Марией, Анна Демидова и доктор Боткин под конвоем отряда особого назначения уже нового состава под руководством Яковлева были направлены в Екатеринбург. Характерный пример: страдая от холода и почечных колик, доктор отдал свою шубу княжне Марии, у которой не было теплых вещей. После определенных мытарств арестанты добрались до Екатеринбурга. 20 мая сюда прибыли остальные члены царской семьи и кое-кто из свиты. Дети Евгения Сергеевича остались в Тобольске. Дочь Боткина вспоминала об отъезде своего отца из Тобольска: «О докторах не было никаких распоряжений, но еще в самом начале, услыхав, что их Величества едут, мой отец объявил, что он поедет с ними. «А как же Ваши дети?» - спросила ее Величество, зная наши отношения и те ужасные беспокойства, которые мой отец переживал всегда в разлуке с нами. На это мой отец ответил, что на первом месте для него стоят интересы Их Величеств. Ее Величество до слез была тронута и особенно благодарила». Режим содержания в доме особого назначения (особняк инженера Н.К. Ипатьева), где были размещены царская семья и ее преданные слуги, разительно отличался от режима в Тобольске. Но и здесь Е.С.Боткин пользовался доверием солдат охраны, которым он оказывал медицинскую помощь. Через него шло сношение венценосных узников с комендантом дома, которым с 4 июля становится Яков Юровский, и членами Уральского совета. Доктор ходатайствовал о прогулках для узников, о допуске к Алексею его преподавателя С.И. Гиббса и воспитателя Пьера Жильяра, всячески старался облегчить режим содержания. Поэтому его имя все чаще встречается в последних дневниковых записях Николая II. Иоганн Мейер, австрийский солдат, попавший в русский плен в годы Первой мировой войны и перешедший на сторону большевиков в Екатеринбурге, написал воспоминания «Как погибла царская семья». В книге он сообщает о сделанном большевиками предложении доктору Боткину оставить царскую семью и выбрать себе место работы, например, где-нибудь в московской клинике. Таким образом, доктор Боткин точно знал о скорой казни. Знал и, имея возможность выбора, предпочел спасению верность присяге, данной когда-то царю. Вот как это описывает И. Мейер: «Видите ли, я дал царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью? Вы все должны это понять». Данный факт созвучен содержанию документа, хранящегося в Государственном архиве Российской Федерации. Этот документ - последнее, неоконченное письмо Евгения Сергеевича, датированное 9 июля 1918 г. Многие исследователи считают, что письмо адресовано младшему брату А.С. Боткину. Однако это представляется небесспорным, так как в письме автор часто обращается к «принципам выпуска 1889 г.», к которому Александр Сергеевич никакого отношения не имел. Вероятнее, оно было адресовано неизвестному другу-сокурснику. «Мое добровольное заточение здесь настолько временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование... В сущности, я умер, умер для своих детей, для друзей, для дела. Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен... надеждой себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза... Меня поддерживает убеждение, что «претерпевший до конца, тот и спасется», и сознание, что я остаюсь верным принципам выпуска 1889-го года... Вообще, если «вера без дел мертва есть», то «дела» без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединится и вера, то это лишь по особой к нему милости Божьей... Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына». Все убитые в доме Н. Ипатьева были к смерти готовы и встретили ее достойно, это отметили даже убийцы в своих воспоминаниях. В половине второго ночи 17июля 1918 г. обитателей дома разбудил комендант Юровский и под предлогом перевода в безопасное место отдал команду всем спуститься в подвальное помещение. Здесь он объявил решение Уральского совета о казни царской семьи. Двумя пулями, пролетевшими мимо Государя, доктор Боткин был ранен в живот (одна пуля достигла поясничного отдела позвоночника, другая застряла в мягких тканях тазовой области). Третья пуля повредила оба коленных сустава доктора, шагнувшего в сторону царя и царевича. Он упал. После первых залпов убийцы добивали свои жертвы. По словам Юровского, доктор Боткин был еще жив и спокойно лежал на боку, как будто заснул. «Выстрелом в голову я прикончил его», - писал позднее Юровский. Следователь разведки Колчака Н. Соколов, проводивший следствие по делу убийства в доме Ипатьева, среди других вещественных доказательств в яме в окрестностях деревни Коптяки недалеко от Екатеринбурга обнаружил также и пенсне, принадлежавшее доктору Боткину. Последний лейб-медик последнего русского императора Евгений Сергеевич Боткин канонизирован Русской православной Церковью Зарубежом в 1981 вместе с другими расстрелянными в Ипатьевском доме.

Освященный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви (2-3 февраля 2016 г.) канонизировал доктора Евгения Сергеевича Боткина в

Анна Власова

(По работам Аннинского Л.А., Соловьева В.Н., Боткина С.Д., Кинг Г., Вильсон П., Крылова А.Н.)

Экология жизни. Люди: Глубокое внутреннее благочестие, самое главное – жертвенное служение ближнему, непоколебимая преданность Царской семье и верность Богу...

Евгений Боткин родился 27 мая 1865 г. в Царском Селе, в семье выдающегося русского ученого и врача, основателя экспериментального направления в медицине Сергея Петровича Боткина. Его отец был придворным медиком императоров Александра II и Александра III.

В детстве он получил прекрасное образование и сразу был принят в пятый класс Петербургской классической гимназии. После окончания гимназии поступил на физико-математический факультет Петербургского университета, однако после первого курса решил стать врачом и поступил на подготовительный курс Военно-медицинской академии.

Врачебный путь Евгения Боткина начался в январе 1890 г. с должности врача-ассистента Мариинской больницы для бедных. Через год он уехал за границу с научными целями, учился у ведущих европейский ученых, знакомился с устройством берлинских больниц.

В мае 1892 г. Евгений Сергеевич стал врачом Придворной Капеллы, а с января 1894 г. вернулся в Мариинскую больницу. Вместе с тем он продолжил научную деятельность: занимался иммунологией, изучал сущность процесса лейкоцитоза и защитные свойства форменных элементов крови.

В 1893 году он блестяще защитил диссертацию. Официальным оппонентом на защите был физиолог и первый нобелевский лауреат Иван Павлов.

С началом Русско-японской войны (1904) Евгений Боткин убыл в действующую армию добровольцем и стал заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста в Маньчжурской армии. По воспоминаниям очевидцев, несмотря на административную должность, он много времени проводил на передовой. За отличие в работе был награжден многими орденами, в том числе и боевыми офицерскими.

Осенью 1905 г. Евгений Сергеевич возвратился в Петербург и приступил к преподавательской работе в академии. В 1907 г. он был назначен главным врачом общины святого Георгия в столице.

В 1907 г. после смерти Густава Гирша царская семья осталась без лейб-медика. Кандидатура нового лейб-медика была названа самой императрицей, которая на вопрос, кого бы она хотела видеть на этой должности, ответила: «Боткина». Когда ей сказали о том, что сейчас в Петербурге одинаково известны два Боткина, сказала: «Того, что был на войне!».

Боткин был старше своего августейшего пациента -Николая II - на три года. В обязанность лейб-медика входило лечение всех членов царской фамилии, что он тщательно и скрупулезно выполнял. Приходилось обследовать и лечить императора, обладавшего крепким здоровьем, великих княжон, болевших разными детскими инфекциями. Но главным объектом усилий Евгения Сергеевича был цесаревич Алексей, болевший гемофилией.

После февральского переворота 1917 года императорская семья была заключена в Александровском дворце Царского Села. Всем слугам и помощникам предложили по желанию покинуть узников. Но доктор Боткин остался с пациентами.

Не пожелал он покинуть их и когда царскую семью было решено отправить в Тобольск. Там он открыл бесплатную медицинскую практику для местных жителей.

В апреле 1918 года вместе с царской четой и их дочерью Марией доктора Боткина перевезли из Тобольска в Екатеринбург. В тот момент была еще возможность покинуть царскую семью, но медик их не оставил.


Иоганн Мейер, австрийский солдат, попавший в русский плен в годы Первой мировой войны и перешедший на сторону большевиков в Екатеринбурге, написал воспоминания «Как погибла царская семья». В книге он сообщает о сделанном большевиками предложении доктору Боткину оставить царскую семью и выбрать себе место работы, например, где-нибудь в московской клинике. Таким образом, один из всех заключенных дома особого назначения точно знал о скорой казни. Знал и, имея возможность выбора, предпочел спасению верность присяге, данной когда-то царю.

Вот как это описывает Мейер: «Видите ли, я дал царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью? Вы все должны это понять».

Доктор Боткин был убит вместе со всей императорской семьёй в Екатеринбурге в Ипатьевском доме в ночь с 16 на 17 июля 1918 года.

В 1981 году вместе с другими расстрелянными в Ипатьевском доме он был канонизирован Русской Православной Церковью Зарубежом.


ЖИТИЕ

СТРАСТОТЕРПЕЦ ЕВГЕНИЙ ВРАЧ (БОТКИН)

Евгений Сергеевич Боткин происходил из купеческой династии Боткиных, представители которой отличались глубокой православной верой и благотворительностью, помогали Православной Церкви не только своими средствами, но и своими трудами. Благодаря разумно организованной системе воспитания в семье и мудрой опеке родителей, в сердце Евгения уже с детских лет были заложены многие добродетели, в том числе великодушие, скромность и неприятие насилия.

Его брат Петр Сергеевич вспоминал: «Он был бесконечно добрым. Можно было бы сказать, что пришел он в мир ради людей и для того, чтобы пожертвовать собой».

Евгений получил основательное домашнее образование, которое позволило ему в 1878 году поступить сразу в пятый класс 2-й Санкт-Петербургской классической гимназии. В 1882 году Евгений окончил гимназию и стал студентом физико-математического факультета Санкт-Петербургского университета. Однако уже на следующий год, сдав экзамены за первый курс университета, он поступил на младшее отделение открывшегося приготовительного курса императорской Военно-медицинской академии. Его выбор медицинской профессии с самого начала носил осознанный и целенаправленный характер. Петр Боткин писал о Евгении: «Профессией своей он избрал медицину. Это соответствовало его призванию: помогать, поддерживать в тяжелую минуту, облегчать боль, исцелять без конца». В 1889 году Евгений успешно окончил академию, получив звание лекаря с отличием, и с января 1890 года начал свою трудовую деятельность в Мариинской больнице для бедных.

В 25 лет Евгений Сергеевич Боткин вступил в брак с дочерью потомственного дворянина Ольгой Владимировной Мануйловой. В семье Боткиных выросло четверо детей: Дмитрий (1894–1914), Георгий (1895–1941), Татьяна (1898–1986), Глеб (1900–1969).

Одновременно с работой в больнице Е. С. Боткин занимался наукой, его интересовали вопросы иммунологии, сущности процесса лейкоцитоза. В 1893 году Е. С. Боткин блестяще защитил диссертацию на степень доктора медицины. Через 2 года Евгений Сергеевич был командирован за границу, где проходил практику в медицинских учреждениях Гейдельберга и Берлина.

В 1897 году Е. С. Боткин был удостоен звания приват-доцента по внутренним болезням с клиникой. На своей первой лекции он сказал студентам о самом важном в деятельности врача: «Пойдемте все с любовью к больному человеку, чтобы вместе учиться, как быть ему полезными».

Служение медика Евгений Сергеевич считал истинно христианским деланием, он имел религиозный взгляд на болезни, видел их связь с душевным состоянием человека. В одном из своих писем к сыну Георгию, он выразил свое отношение к профессии медика как к средству познания Божией премудрости: «Главный же восторг, который испытываешь в нашем деле… заключается в том, что для этого мы должны все глубже и глубже проникать в подробности и тайны творений Бога, причем невозможно не наслаждаться их целесообразностью и гармонией и Его высшей мудростью».

С 1897 года Е. С. Боткин начал свою врачебную деятельность в общинах сестер милосердия Российского Общества Красного Креста. 19 ноября 1897 года он стал врачом в Свято-Троицкой общине сестер милосердия, а с 1 января 1899 года стал также главным врачом Санкт-Петербургской общины сестер милосердия в честь святого Георгия. Главными пациентами общины святого Георгия являлись люди из беднейших слоев общества, однако врачи и обслуживающий персонал подбирались в ней с особенной тщательностью. Некоторые женщины высшего сословия трудились там простыми медсестрами на общих основаниях и считали почетным для себя это занятие. Среди сотрудников царило такое воодушевление, такое желание помогать страждущим людям, что георгиевцев сравнивали иногда с первохристианской общиной. Тот факт, что Евгения Сергеевича приняли работать в это «образцовое учреждение», свидетельствовал не только о его возросшем авторитете как врача, но и о его христианских добродетелях и добропорядочной жизни. Должность главного врача общины могла быть доверена только высоконравственному и верующему человеку.

В 1904 году началась русско-японская война, и Евгений Сергеевич, оставив жену и четверых маленьких детей (старшему было в то время десять лет, младшему – четыре года), добровольцем отправился на Дальний Восток. 2 февраля 1904 года постановлением Главного управления Российского Общества Красного Креста он был назначен помощником Главноуполномоченного при действующих армиях по медицинской части. Занимая эту достаточно высокую административную должность, доктор Боткин часто находился на передовых позициях.

Во время войны Евгений Сергеевич не только показал себя прекрасным врачом, но и проявил личные храбрость и мужество. Он написал с фронта множество писем, из которых составилась целая книга – «Свет и тени русско-японской войны 1904–1905 годов». Эта книга вскоре была опубликована, и многие, прочитав ее, открыли для себя новые стороны петербургского врача: его христианское, любящее, безгранично сострадательное сердце и непоколебимую веру в Бога.

Императрица Александра Феодоровна, прочитав книгу Боткина, пожелала, чтобы Евгений Сергеевич стал личным доктором Царской семьи. В пасхальное воскресенье, 13 апреля 1908 года, император Николай II подписал указ о назначении доктора Боткина лейб-медиком Высочайшего двора.

Теперь, после нового назначения, Евгений Сергеевич должен был постоянно находиться при императоре и членах его семьи, его служба при царском дворе протекала без выходных дней и отпусков. Высокая должность и близость к Царской семье не изменили характера Е. С. Боткина. Он оставался таким же добрым и внимательным к ближним, каким был и раньше.

Когда началась Первая мировая война, Евгений Сергеевич обратился с просьбой к государю направить его на фронт для реорганизации санитарной службы. Однако император поручил ему оставаться при государыне и детях в Царском Селе, где их стараниями стали открываться лазареты. У себя дома в Царском Селе Евгений Сергеевич также устроил лазарет для легко раненых, который посещала императрица с дочерями.

В феврале 1917 года в России произошла революция. 2 марта государь подписал Манифест об отречении от престола. Царская семья была арестована и заключена под стражу в Александровском дворце. Евгений Сергеевич не оставил своих царственных пациентов: он добровольно решил находиться с ними, несмотря на то, что должность его была упразднена, и ему перестали выплачивать жалованье. В это время Боткин стал для царственных узников больше, чем другом: он взял на себя обязанность быть посредником между императорской семьей и комиссарами, ходатайствуя обо всех их нуждах.

Когда Царскую семью было решено перевезти в Тобольск, доктор Боткин оказался среди немногих приближенных, которые добровольно последовали за государем в ссылку. Письма доктора Боткина из Тобольска поражают своим подлинно христианским настроением: ни слова ропота, осуждения, недовольства или обиды, но благодушие и даже радость. Источником этого благодушия была твердая вера во всеблагой Промысл Божий: «Поддерживает только молитва и горячее безграничное упование на милость Божию, неизменно нашим Небесным Отцом на нас изливаемую».

В это время он продолжал выполнять свои обязанности: лечил не только членов Царской семьи, но и простых горожан. Ученый, много лет общавшийся с научной, медицинской, административной элитой России, он смиренно служил, как земский или городской врач, простым крестьянам, солдатам, рабочим.

В апреле 1918 года доктор Боткин вызвался сопровождать царскую чету в Екатеринбург, оставив в Тобольске своих родных детей, которых горячо и нежно любил. В Екатеринбурге большевики снова предложили слугам покинуть арестованных, но все отказались. Чекист И. Родзинский сообщал: «Вообще одно время после перевода в Екатеринбург была мысль отделить от них всех, в частности даже дочерям предлагали уехать. Но все отказались. Боткину предлагали. Он заявил, что хочет разделить участь семьи. И отказался».

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года Царская семья, их приближенные, в том числе и доктор Боткин, были расстреляны в подвале дома Ипатьева.

За несколько лет до своей кончины Евгений Сергеевич получил титул потомственного дворянина. Для своего герба он выбрал девиз: «Верою, верностью, трудом». В этих словах как бы сконцентрировались все жизненные идеалы и устремления доктора Боткина. Глубокое внутреннее благочестие, самое главное – жертвенное служение ближнему, непоколебимая преданность Царской семье и верность Богу и Его заповедям во всех обстоятельствах, верность до смерти.

Такую верность Господь приемлет как чистую жертву и дает за нее высшую, небесную награду: Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни (Откр. 2, 10).

Судьбы слуг и приближенных императорской семьи, расстрелянных в доме Ипатьева

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года была расстреляна семья Романовых. К тому времени Николай II уже отрекся от престола и перестал быть царем. Но с ним и с его близкими оставались люди, решившиеся служить своему императору до конца - был ли у него титул или нет. Доктор, повар, камердинер и горничная. Кто-то из них ради Романовых оставил свою семью, кто-то так ее никогда и не завел. О ком-то мы знаем многое, о ком-то - почти ничего. Но все они погибли в подвале Ипатьевского дома - за то, что верно служили. И за то, что до последнего называли Николая II государем.

"Я никому не отказывал". Доктор Евгений Боткин

В детстве он учился музыке, но пошел по стопам отца и стал врачом. Будучи сыном лейб-медика - знаменитого Сергея Боткина, чьим именем названа одна из московских клиник, - работал в больнице для бедных. Читал лекции студентам Императорской военно-медицинской академии. И хотя его диссертация была посвящена составу крови, студентам он говорил прежде всего о психологии - о том, что в пациентах нужно видеть в первую очередь людей.

С началом Русско-японской войны в 1904 году Боткин ушел на фронт и стал заведовать медицинской частью Российского общества Красного Креста. "Ехал я с самыми кровожадными чувствами, - рассказывал в письмах к жене. - Первые раненые японцы мне были неприятны, и я должен был заставлять себя подходить к ним так же, как к нашим". Он писал, что так же ему был бы неприятен любой мальчик, обидевший его сына. Но позже это изменилось: война научила его видеть людей даже во врагах.

Боткин был верующим. Он писал, что потери и поражения армии - это "результат отсутствия у людей духовности, чувства долга". Говорил, что не мог бы пережить войну, сидя в Петербурге, так нужно было ему ощущать причастность к беде России. Он не боялся за себя: был уверен, что его не убьют, "если Бог того не пожелает". И, находясь на фронте, оставался верен своим принципам - помогать не только телам пациентов, но и душам.

Он вернулся домой с шестью боевыми орденами, и в свете много говорили о его храбрости. Спустя два года умер действовавший лейб-медик - доктор Гирш. И когда императрицу спросили, кого она хочет видеть на этом посту, Александра Федоровна ответила: "Боткина. Того, который был на войне". Осенью 1908-го семья Боткиных переехала в Царское Село.

Младшие дети врача - Глеб и Татьяна - быстро подружились с цесаревичем и великими княжнами. Мария и Анастасия играли с Глебом в крестики-нолики, а Татьяна Николаевна собственноручно связала голубую шапочку для тезки, когда ту остригли после брюшного тифа. Каждый день в пять часов Евгений Сергеевич слушал сердце у императрицы и всякий раз просил своих детей помочь ему вымыть руки из чашки, которую великие княжны называли "простоквашницей". Однажды, когда детей не было, Боткин попросил Анастасию позвать лакея. Та отказалась и помогла ему вымыть руки сама, сказав: "Если это ваши дети могут делать, то отчего я не могу?"

Весной и осенью царская семья часто отдыхала в Ливадии, и доктор Боткин их сопровождал. На фото - великие княжны Анастасия, Мария и Татьяна (в левом углу). В правом углу в белом кителе (в профиль) - Николай II, слева от него - Евгений Боткин

В ссылке Боткин взял на себя роль посредника: просил пускать к семье священника, добился полуторачасовых прогулок, а когда от больного цесаревича Алексея отлучили его наставника Пьера Жильяра, писал в Екатеринбургский исполнительный комитет с просьбой его вернуть: "Мальчик так невыразимо страдает, что никто из ближайших родных его, не говоря уже о хронически больной сердцем матери его, не жалеющей себя для него, не в силах долго выдержать ухода за ним. Моих угасающих сил тоже не хватает…" Играл с Александрой Федоровной в домино и карты, читал вслух. Преподавал детям русский язык и биологию. Только в домашних спектаклях, которые любила ставить семья, категорически отказался играть. Но даже здесь сделал исключение, когда лично цесаревич Алексей попросил его исполнить роль старого доктора. Правда, спектакль тогда не состоялся. В Тобольске он даже открыл практику - и к нему обращалось множество больных.

Он ни на что не жаловался: ни на колики в почках ("Очень сильно страдает", - писала о его болезни Александра Федоровна), ни на сложности в быту. Даже когда охрана Ипатьевского дома замазала окна известкой, чтобы заключенные не могли смотреть на улицу, он писал: "Мне нравится это нововведение: я не вижу больше перед собой деревянную стену, а сижу, как в благоустроенной зимней квартире; знаешь, когда мебель в чехлах, как и у нас сейчас, - а окна белые". И только в его последнем письме, за которое он взялся примерно за неделю до расстрела, сквозит безнадежность. Оно обрывается на полуслове: доктор так и не успел его дописать и отправить.

В ночь расстрела охрана разбудила Боткина и велела поднять всех обитателей Ипатьевского дома, сказав, что их перевезут в другое место, потому что в городе неспокойно. Романовы и их приближенные спустились в подвал. Когда комендант Яков Юровский объявил о расстреле, доктор успел спросить глухим голосом: "Так нас никуда не повезут?"

Его тело сожгли вместе с телами императорской четы и наследника. При расследовании были найдены его искусственная челюсть, маленькая щеточка для бороды и усов, которую он всегда носил с собой, и сломанное пенсне: последний лейб-медик России был дальнозорким.

"У стены оседает лакей". Камердинер Алексей Трупп

"Решил отпустить моего старика Чемодурова для отдыха и вместо него взять на время Труппа", - написал Николай II вскоре после приезда в Екатеринбург. Получилось не "на время", а навсегда: камердинер Алексей Трупп пошел с последним царем и в дом Ипатьева, и на расстрел.

На самом деле его звали Алоиз (или Алоизий) Лауре Труупс - родился в Латвии. Камердинер последнего царя был всего на семь лет младше "старика Чемодурова": ему исполнилось 62. Возможно, он просто выглядел молодым, потому что брил усы и бороду. Высокий, худой, сероглазый, носил серые брюки и тужурку. Даже на фото видна его осанка и военная выправка: в 18 лет он пошел служить и еще при Александре III был зачислен в лейб-гвардию. Некоторые пишут, что он был полковником, но другие считают это мифом: вряд ли полковники становились камердинерами.

Камердинеры - еще их называли лакеями и комнатными слугами - следили за гардеробом монарха, помогали ему одеваться. У лакеев Николая II было много бытовой работы: царь с трудом расставался со старой одеждой, предпочитая штопаное новому, зато любил военную форму - в его шкафах висели сотни мундиров.

Трупп всю жизнь был холостяком, но любил детей, особенно детей последнего императора. Говорят, у него был хороший доход - мог бы позволить себе купить несколько земельных участков близ Петербурга, да не хотел. Когда он приехал в дом Ипатьева, комендант сделал запись: "61 [год]. Имеет при себе деньги сто четыре (104) руб. Найдено при обыске 310 рублей (триста десять)". Еще во время заключения в Царском Селе какой-то пьяный офицер крикнул ему и другим слугам: "Вы - наши враги. Мы - ваши враги. Вы здесь все продажные". Последние месяцы жизни "продажный" лакей Трупп служил своему хозяину бесплатно.

Слуги и приближенные, решившие остаться с Романовыми в доме Ипатьева, давали расписку о том, что готовы подчиняться коменданту и быть заключенными наравне с царской семьей

В Ипатьевском доме он делил комнату с поваром Иваном Харитоновым. Однажды они увидели, что на шкафу лежат заряженные бомбы, - их тут же разрядили по приказу коменданта. Еще говорили, что он, католик, участвовал в православной церковной службе. А среди красноармейцев, охранявших "дом особого назначения", однажды оказался его племянник, с которым они поговорили на своем родном латышском языке.

Почти все, что известно о Труппе, обрывисто и неточно. Его мало упоминала в своих дневниках царская чета, о нем практически не рассказывали современники. Он писал из ссылки родственникам, но осторожные люди сожгли эти письма.

…Перед расстрелом Трупп и Харитонов отошли в угол комнаты и встали у стенки. "Женский визг и стоны… у стены оседает лакей", - расскажет потом один из убийц.

"Хорошо меня кормишь, Иван". Повар Иван Харитонов

"Суп потрох, пирожки, котлеты бараньи и пожарские с гарниром, кисель малиновый", "солянка рыбная, расстегаи, ветчина холодная, жаркое цыплята, салат, желе мандариновое", "уха из ершей, расстегаи, форелька гатчинская итальвень, пельмени и вареники, жаркое утка, салат, мороженое ваниль" - это примеры меню будничных обедов царской семьи. Когда Николаю Александровичу было всего семь лет, на него лично работали два повара. А стол для цесаревича и его воспитателей и гостей обходился в 7600 рублей в год. Уже будучи взрослым, Николай редко обедал менее полутора часов и, по легенде, изобрел рецепт закуски для коньяка - присыпанные сахарной пудрой и кофе ломтики лимона, которые называли "николашка".

Можно предположить, что повара играли в жизни Романовых немалую роль. Последним человеком, готовившим для царской семьи, был Иван Харитонов. В 12 лет он стал поваренком-учеником. Практиковался в Париже, получил специальность "суповника", придумал рецепт супа-пюре из свежих огурцов. У него была счастливая семья и шестеро детей, но когда встал вопрос, остаться ли ему с Романовыми, он согласился немедленно. Родные поехали с ним в Тобольск, но в Екатеринбург их не пустили. Когда Харитонов прощался с семьей, кто-то предложил оставить жене его золотые часы. Повар ответил: "Вернусь - с часами, а не вернусь, - зачем их пугать раньше времени?"

Ему было 48, но свидетели говорили, что он выглядел младше.

Когда-то императорская семья любила пикники, а Николай сам мог запечь картошку в золе. В ссылке простая еда стала не удовольствием, а необходимостью. В Тобольске ему удавалось "держать марку", даже готовя из простых продуктов: "борщ, макароны, картофель, котлеты рисовые, хлеб", "щи кислые, жареный поросенок с рисом", - такие обеды были у Романовых в те дни. "Хорошо меня кормишь, Иван", - говорил ему царь. Но многие продукты приходилось покупать в кредит, а расплачиваться было нечем. И постепенно местные жители переставали доверять Харитонову.

Меню завтраков царской семьи в Тобольске (в то время за завтраком было принято есть суп)

В Екатеринбурге арестантам поначалу разрешалось брать передачи из местного монастыря - молоко, яйца, сливки. Но скоро охрана запретила и это. "Я отказался передавать все, кроме молока, а также решил перевести их на тот паек, который был установлен для всех граждан города Екатеринбурга", - рассказывал комендант Ипатьевского дома Яков Юровский.

Повар справлялся как мог: вместо расстегаев - макаронный пирог, вместо пельменей и вареников - картошка и салат из свеклы, вместо мандаринового желе - компот, "к большой радости всех", как писал в дневнике Николай. А его последними поварятами были царские дочери: он учил их печь хлеб. 16 июля Александра Федоровна записала, что комендант принес яйца для Алексея, - в режиме все же были послабления. Но приготовить омлет для цесаревича Харитонову уже не удалось.

…Перед расстрелом он стоял в углу рядом с лакеем Труппом. Когда раздались выстрелы, повалился на колени. При расследовании в Ипатьевском доме не нашли золотых часов.

"Мало спала, волновалась неизвестностью". Горничная Анна Демидова

Анна Демидова до последнего дня носила корсет: императрица считала, что ходить без него - распущенность. А она привыкла делать так, как считала правильным хозяйка, ведь прослужила ей 17 лет.

Комнатная девушка - или горничная - последней императрицы родилась в мещанской семье в Череповце. Знала иностранные языки, играла на фортепиано. Но лучше всего ей удавалось вышивать, вязать и шить. Это и привлекло Александру Федоровну: она увидела работы девушки на выставке в Ярославле. И скоро Нюта стала служить царской семье. Комнатные девушки в основном занимались одеждой императрицы, но главной обязанностью Анны стало учить царских дочерей рукоделию. В каком-то смысле она была для них еще одной няней. "Сейчас иду спать. Нюта меня причесывает", - писала как-то отцу великая княжна Ольга. А больше всех ее любила Анастасия. В письмах великая княжна обращалась к горничной "дорогая Нюта". Своих детей у Анны не было: комнатные девушки не должны были выходить замуж. И когда однажды ей сделали предложение, она предпочла остаться с царской семьей.

В Тобольске всем арестантам сделали удостоверения личности, хотя смысла в них не было: охрана каждого знала в лицо

Отказавшись ради Романовых от возможности завести собственную семью, она отказалась ради них и от свободы. Нюта поехала с хозяевами в ссылку.

"Последние две недели, когда узнала, что нас намереваются "куда-то" отправить, жила нервно, мало спала, волновалась неизвестностью, куда нас отправят, - писала она в дневнике. - Это было тяжелое время. Только уже дорогой мы узнали, что мы "на дальний север держим путь", и как подумаешь только - "Тобольск", сжимается сердце".

Анна Демидова хоть и не была аристократкой, но получила за службу потомственное дворянство и, живя во дворце, конечно, привыкла к комфорту. Еще на пароходе, везшем узников в ссылку, она писала: "Жесткие диваны и ничего больше, даже графинов для воды нет ни в одной каюте. Каюты - довольно большие комнаты с двумя или одним диваном и весьма неудобным умывальником. Рассчитано на людей, не привыкших много умываться. Можно вымыть нос, но до шеи воды не донесешь - мешает кран". Но "особенно было тяжело, что для Хозяев ничего не было приготовлено", добавляла она.

Так царскую семью изображали в советские времена. Картина художника Владимира Пчелина "Сдача Романовых Уралсовету на станции Шарташ" (1927 год)

В Тобольске, затем в Екатеринбурге, Анна взяла на себя много хозяйственных мелочей. "Дети помогают Нюте штопать их чулки и постельное белье", "перед ужином Мария и Нюта помыли мне голову", - писала в дневнике Александра Федоровна.

Как и ее хозяйка, Анна до последнего оставалась дамой. Александра в ссылке всегда наряжалась и надевала шляпу, когда шла на прогулку, даже когда эти прогулки стали по-настоящему похожи на тюремные. А Нюта у кровати держала черную шелковую сумку - она никогда с ней не расставалась, хранила там самые нужные вещи. При расследовании были найдены остатки ее вещей - белая блузка, вышитая гладью, белый батистовый носовой платок и розовая с серыми отливами шелковая ленточка. Наверняка все свои вещи она вышивала сама.

Демидова была лет 42, высокая, полная, блондинка, лицо красноватое, нос прямой и небольшой, глаза голубые

- из показаний Евгения Кобылинского, главы охраны царской семьи в Тобольске

Евгений Сергеевич Боткин с дочерью Татьяной и сыном Глебом.
Тобольск, 1918 г.

Гражданская война. Разметанный фундамент самодержавия, взорванные храмы, мародерство, кровь, проливающаяся «яко вода»… В той обезумевшей, обездушенной России в июле 1919 года в урочише «Четырех братьев» близ Екатеринбурга были найдены сотни предметов, принадлежавших убиенным членам императорской семьи и их слугам.

Среди прочего: два стекла от пенсне, искусственная челюсть, щеточка для усов и бороды. В этой малости чудом уцелевшие придворные учителя Пьер Жильяр и Чарльз Сидней Гиббс узнали вещи русского врача, лейб-медика семьи Николая II Евгения Сергеевича Боткина. Он был расстрелян большевиками вместе с царской семьей…

Даже после многочисленных допросов местных жителей и высказанных предположений следователя Белого правительства по делу об убийстве императора Николая II и его семьи Соколова Н.А. о том, что: «Царская семья и их дворовые были убиты, трупы расчленены, преданы огню и облиты серной кислотой», близкие доктора все еще уповали на чудо.
Четвертый ребенок в семье, Евгений Боткин родился в 1865 году в Царском Селе. Через 10 лет после своего рождения мальчик пережил смерть матери. Забота о сыновьях всецело легла на плечи отца – известного клинициста, одного из основателей отечественной медицины, лейб-медика Александра II и Александра III Сергея Боткина. Все в их доме – любовь к труду и наукам, рассказы главы семейства о службе, толпы больных, ожидающих приема у входной двери, увесистые книги с непонятными картинками – словно предопределяло призвание Евгения.

Как и его братья, Сергей и Александр, младший Боткин не колеблясь пошел по проторенной отцом дороге. Оконченная с отличием Военно-медицинская академия, стажировка в лучших клиниках Европы, постижение опыта немецких специалистов. Детские болезни, эпидемиология, практическое акушерство, хирургия, нервные болезни, болезни гортани и носа… Казалось, не было такой области медицины, в которой не был бы сведущ Евгений Сергеевич.
В мае 1892 года Евгений Боткин стал врачом придворной капеллы. В 1893 году защитил диссертацию на соискание степени доктора медицины. Практикуя в качестве ассистента, а после – ординатора Мариинской больницы для бедных, в 1898 году Боткин был назначен главным врачом Общины святого Георгия, состоявшей под покровительством Государыни императрицы Марии Федоровны. Одна из сестер милосердия, трудившаяся в то время под началом Боткина-младшего, вспоминала: «Кроме работы в Общине, у Евгения Сергеевича было много других обязанностей: врач для командировок при Военном клиническом госпитале, терапевт Мариинской больницы, преподаватель в Военно-медицинской академии».

Увлеченность медициной не только как наукой, но и как искусством порой заставляла Боткина забывать обо всем на свете. Клятва Гиппократа не была для доктора формальностью. Евгений Сергеевич считал своим долгом помогать каждому больному. Часто он делал это бескорыстно, врачуя как тело, так и душу пациентов. «…Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного. Что бы я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской, я умолчу о том. Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет счастье в жизни…» (Из клятвы Гиппократа).

Найти подход к любому человеку, учитывая его личностные характеристики, сословие, вкусы – вот задача врача. «Шла Первая мировая война, – вспоминала все та же сестра милосердия. – В палате, среди других раненых лежал солдат из крестьян, совсем простой человек из какой-то дальней деревни. Из-за тяжелого ранения он не поправлялся, только худел и пребывал в угнетенном состоянии духа. Ничего не ел – совсем потерял аппетит.

«Голубчик – обратился Боткин к солдату. – А чего бы ты хотел поесть?» – «Я, Ваше благородие, скушал бы жареных свиных ушек», – ответил пациент. Одну из сестер послали на рынок. После того, как больной съел то, что заказывал, он пошел на поправку». Евгений Боткин был уверен: надо баловать подопечных. «Представьте только, что ваш больной одинок, – говорил Евгений Сергеевич своим студентам. – А может, он лишен воздуха, света, необходимого для здоровья питания? Балуйте его».

Человек науки, Евгений Сергеевич скептически относился к религии, не искал утешения у образов, не вымаливал благополучия. Но только на первых порах… «Среди нас (выпускников-медиков) было мало верующих, – писал Боткин, – но принципы, исповедуемые каждым, были близки к христианским. Если к делам врача присоединяется вера, то это по особой к нему милости Божией. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания – потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи – оказался и я».

С началом Русско-японской войны в 1904 г. Боткин Е.С. ушел на фронт добровольцем и был назначен заведующим медицинской частью Российского общества Красного Креста. В 1905 году Евгений Сергеевич добровольно вызвался организовать работу Красного креста на фронте. Все это время доктор вел дневниковые записи. В них Боткин рассказывал своей жене Ольге Владимировне о том, что видел вокруг. Впоследствии дневник был издан и попал в руки императрицы Александры Федоровны. В 1908 году Евгений Сергеевич (к тому моменту отец четверых детей) был приглашен в царскую семью в качестве лечащего врача.

Если бы жена Боткина, эта прелестная, полная жизни и отнюдь не готовая жертвовать своими интересами 37-летняя дама могла знать, чем обернутся для их семьи столь радикальные перемены! Сколько дней и ночей, недель и месяцев проведет она в одиночестве. Проблемы Его Величеств и их детей непроницаемой стеной встанут между некогда любящими мужем и женой.

Получив новое назначение, Евгений Сергеевич приступил к своим обязанностям. Каждое утро доктор начинал с обхода членов царской семьи. Не менее часа он проводил в комнатах царицы (не секрет, что Александра Федоровна страдала от регулярных сердечных болей), затем шел к царским детям. Дольше всего доктор задерживался у Царевича, который страдал гемофилией.

Невзирая на то, что Евгений Боткин был как никто другой приближен к царскому двору, информация современников о нем весьма скупа. Фрейлина царицы София Буксгевден, лучшая подруга Александры – Анна Вырубова и приближенный Николая II военачальник Владимир Воейков в своих мемуарах лишь мимоходом упоминают о Евгении Сергеевиче.

Во многом это заслуга самого Боткина. Осознавая возложенную на него ответственность, сохраняя в тайне наличие у наследника тяжелой болезни, доктор был немногословен, сдержан и старался держаться особняком. Довольно высокий крепыш с добрым взглядом и коротко остриженной бородкой, Евгений Сергеевич не распространял сплетен, не участвовал в интригах но… умел дать отпор придворным. «Доктор Боткин запретил Александре Федоровне развлечения, прогулки и ненавидимые Ее Величеством приемы. И это теперь, когда мы приехали в Крым», – негодовала свита. Лейб-медик был непреклонен: «Кто лечит Её Величество? Я или вы? Насколько я знаю, вы не врачи, а потому не принимаю вашей критики».

Поздно возвращаясь из дворца и сопровождая царскую семью во всех поездках, доктор Боткин обделял вниманием своих близких и очень переживал из-за этого. Евгений Сергеевич не любил парады, приемы, охоту. Но он был человеком свиты и вынужден был присутствовать на банкетах, где принимали иностранцев. Доктор один из немногих при дворе в совершенстве владел английским, французским и немецким языками. Но больше самого Евгения Сергеевича страдала его жена, мать четверых его детей. Через два года разлук с мужем и постоянного ожидания Ольга Владимировна выпорхнула из семейного гнезда со студентом, учителем их детей, Фридрихом Лихингером. Она не хотела ждать, она предпочитала жить…

Глеб, Татьяна, Дмитрий и Юрий остались с отцом. «Теперь хозяйка дома ты, – говорил Боткин дочери. – Я больше никогда не женюсь». Часто, находясь в другом городе или даже другой стране, освобождаясь от дел, поздно ночью Евгений Сергеевич писал «своим малюткам» письма, полные нежности, боли и любви: «Мои неоцененные детки, так страшно захотелось хоть еще по одному разику крепко вас поцеловать. Поддерживайте и берегите друг друга и помните, что каждые трое из вас должны заменить четвертому меня».

В редкие дни пребывания дома доктор устраивал совместные ужины, читал детям вслух. С такой же любовью и заботой доктор относился и к своим маленьким царственным пациентам Алексею, Татьяне, Ольге, Марии и Анастасии. И те отвечали Евгению Сергеевичу взаимностью. Особенно сильной была привязанность Боткина к Алексею. Просиживая у кровати больного цесаревича ночи напролет, доктор не раз вступал в схватку со смертью и побеждал.

«Боли становились невыносимыми. Во дворце раздавались крики и плач мальчика, – вспоминал начальник дворцовой охраны Николая II Александр Спиридович. – Температура быстро поднималась. Боткин ни на минуту не отходил от ребенка». «Я глубоко удивлен их энергией и самоотверженностью, – писал преподаватель царских детей Пьер Жильяр о докторах Владимире Деревенко и Евгении Боткине. – Помню, как после долгих ночных дежурств они радовались, что их маленький пациент снова в безопасности. Но улучшение наследника приписывалось не им, а… Распутину».

Болезни царицы и маленького Алексея и сильные переживания за своих пациентов неблагоприятно сказывались на здоровье самого Евгения Сергеевича. Каждый вечер, оставаясь наедине с собой, чтобы хоть как-то успокоиться, доктор принимал горячую ванну. Стоило ему погрузиться в воду, Боткин засыпал. Просыпался через несколько часов уже в остывшей воде и, смертельно уставший, отправлялся в кровать.

Из записей брата Евгения Боткина Александра: «Во время приема император сказал: «Ваш брат для меня больше, чем просто друг потому, что он так беспокоится обо всем, что связано со мной и переживает вместе с нами все наши болезни».

1914 год. Первая мировая оставила незаживающий рубец на сердце доктора. Из двух старших сыновей с передовой вернулся только один. Из воспоминаний Петра Боткина: «Мой брат навестил меня с двумя своими сыновьями. «Они сегодня оба уходят на фронт», – сказал мне просто Евгений, как если бы сказал – «Они идут в оперу». Я не мог смотреть ему в лицо, потому что боялся прочесть в его глазах то, что он так тщательно скрывал».

3 декабря 1914 года хорунжий лейб-гвардии казачьего полка, сын доктора Дмитрий Боткин погиб, прикрывая товарищей своим телом. Из письма Евгения Боткина брату Петру: «Если тебе было трудно написать мне после моего огромного несчастья, то ты можешь представить себе мое страдание, когда я прикасаюсь к этой открытой ране. Год назад я потерял своего сына и за время этих 365 дней я видел и говорил с сотнями, тысячами людей, я лечил, вел такую же жизнь, как они, но все время, что я бодрствовал, меня не покидало чувство большого внутреннего горя. Эта боль становится особенно сильной, когда я вынужден рассказывать о смерти моего ребенка или когда кто-то или что-то напоминает мне о разных случаях из его жизни».

1918 год станет последним годом жизни Евгения Боткина. В письмах, адресованных брату Петру, он будет сравнивать себя и членов царской семьи с затравленными собаками, которым только и остается, что ждать неведомой им участи. Бессонные ночи, борьба с тифом, корью и гемофилией у цесаревича, волнения в Петрограде, отречение Николая II от престола, вынужденная ссылка в Тобольск. Как ни странно, но дети – Глеб и Татьяна – еще навестят его в Тобольске. А потом будет Екатеринбург, который для царской семьи и для их врача Боткина окажется последним городом их жизни.

Известны воспоминания: «… после февральской революции и ареста царской семьи Временное правительство, а позже большевики предложили доктору оставить царскую семью и выбрать себе место в одной из московских клиник. Не раздумывая ни минуты, Боткин ответил: «Я дал Царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Как могу я это совместить со своей совестью? Я остаюсь с Царем, господа».

Из воспоминаний дочери доктора Татьяны Боткиной: «Забрезжил день… Я увидела тарантасы – большие безрессорные кареты, запряженные лошадьми. Слуги грузили багаж. Папа вышел во двор первым. Около пяти часов появились Их Величества, великие Княжны, свита и слуги. Каждый садился в тарантас… Процессия медленно тронулась». Это было последнее путешествие царской семьи и их приближенных.

В памяти Татьяны Евгеньевны Боткиной снова и снова будет повторяться тот день в родовом гнезде Боткиных, когда папа внимательно рассматривал портреты предков. На стене, среди портретов он увидел икону Божьей матери и пошутил: «Я так и знал, что в нашем роду числятся святые».

Из статьи Ю. Бекичева «Я остаюсь с Царём»